№ 1, 2008

Записки дочери писателя Николая Смирнова

Муза Николаевна Смирнова - заслуженный работник нефтяной и газовой промышленности СССР. Ведущий сотрудник ИПНГ РАН, профессор. 1924 года рождения. Большая часть её долгой и насыщенной событиями жизни прошла в Грозном. С началом Чеченской войны стала вынужденной переселенкой. В огне погиб её богатейший научный и исторический архив. Ныне она живёт в Москве.

На берегу великой русской реки Волги стоит старинный город Плёс, воспетый поэтами. Ещё сто лет назад зимами город заносило снегами по самые крыши, Волгу сковывал панцирь льда и, казалось, - жизнь замирала. Лишь колокольный звон семи местных церквей оповещал округу о том, что есть здесь ещё живые люди.

Весной Плёс просыпался вместе с природой под гул и скрежет ледохода, журчание ручьёв и пение капели. Люди на высоких берегах радостно встречали первые пароходы.

Летом густые травы с ромашками и васильками преображали городские окрестности. Группы дачников в пёстрых сарафанах и лёгких костюмах гуляли по холмам и лесам, с Соборной горы следили за закатом, восхищались тонущим в Волге солнцем.

А осенью город вновь пустел, утопая в пестрой листве. Унылые затяжные дожди сменяла бело-серая пелена - верный знак Покрова, первого снега. И всё повторялось заново, как пятьсот, а может, и тысячу лет назад.

В семье родителей писателя Николая Павловича Смирнова было семеро детей: трое из них, Иван, Григорий и Александр, были купцами. Павел (мой дед) пошёл по государственной службе, став городским головой Плёса. Два младших погодка, Виктор и Гавриил, страстные охотники - занимались один кузнечным делом, другой - торговлей. Единственная сестра Анна осталась старой девой. В семье придерживались строгих правил, тем более, что мать, Зинаида Степановна, была староверкой. Вероятно, поэтому женаты были только двое сыновей, Иван и Павел. Младшие сыновья-холостяки считались образованными: выписывали и читали книги и журналы, а однажды с Нижегородской ярмарки вместо товара привезли граммофон с пластинками «Егерского марша», песнями и романсами Ф.Шаляпина и В.Паниной.

Большой двухэтажный дом Смирновых на горе выходил окнами на Волгу, и в хорошую погоду было видно дальнее село Красное. При доме имелось два сада: большой, где были фруктовые деревья, и маленький, где росли только цветы: «Acvilegia», «барские кудри» - колокольчики голубого, розового и сиреневого цветов.

На верхнем этаже жили Павел Николаевич с женой Евдокией Феоктистовной - родители писателя, на нижнем - холостяки-братья, сестра и мать, Зинаида Степановна. В 1901 году П.Смирнов был избран городским головой Плёса и оставался им до 1918 года, когда в крае установилась советская власть.

Жизнь домочадцев, особенно холостых братьев, была неразрывно связана с охотой: ружья, собаки, удачный гон... Дни и ночи проводили охотники в лесах. Вернувшись, они рассказывали охотничьи байки, перемежая их случаями из собственной практики. Слушать их собиралась вся семья.

В 1898 году у Павла и Евдокии Смирновых родился первенец - Николай. С малых лет он с сияющими от восторга глазами лез к ружьям, с открытым ртом слушал рассказы об охоте. И дядья решили, что у них растёт достойная смена. С семи лет его «натаскивали» на поиск зайца! В саду зарывали в снег заячью лапу, так что виднелся только её кончик. Николай её находил и, счастливый, возвращался домой «с полем». Ему купили игрушечное деревянное ружьё, с которым он не расставался. Рано стали брать мальчика на охоту. Мать сшила ему холщёвый ягдташ, в который клали добычу. В 14 лет Николаю купили настоящее ружьё «Монтекристо».

Однажды юный охотник ушёл один в лес и к вечеру не вернулся. Дома - переполох. Мать с отцом и дядей Ганей, главным зачинщиком охотничьих путешествий, пошли искать «заблудшего». Дядя чуть ли не час заливисто трубил в рог, пока вдали, наконец-то, не появилась маленькая фигурка. Мама плакала от радости, отец отчитывал сына за беспечность, а дядя Ганя изрек: «Вот кому не пропасть!» - и похлопал племянника по плечу. Это была награда!

По совету всё того же дяди Гани мальчик прочёл книгу «Робинзоны в русском лесу» и заболел путешествиями. С тех пор он ходил в лес не только стрелять, а и наблюдать за природой: собирать гербарии, записывать особые приметы времён года, повадки птиц и животных.

Смирновы-охотники держали породистых охотничьих собак костромичей в саду. Те поднимали невероятный гвалт, когда видели хозяев с ружьями. Кобель Заграй обладал невероятной «паратностью» (быстротой) и острым чутьём. Слух о необычной собаке облетел охотничий мир костромской губернии. Приезжал егерь от фабриканта Красинского, предлагал купить Заграя за любые деньги. Но братья наотрез отказались, а после намёка на возможный «несчастный» случай с собакой - выгнали егеря из дому…

После окончания церковно-приходской школы родители отдали Николая в реальное училище Кинешмы, надеясь, что потом сын найдёт службу в Плёсе. Но из этой затеи ничего не вышло. Юноша сильно скучал по дому, по вольным охотничьим скитаниям. На уроках физики или химии он скрытно читал любимые журналы о природе и даже делал свои первые литературные опыты. В 1917 году шестнадцатилетний реалист опубликовал в газете «Кинешемец» наброски «В классе». Позднее он стал печататься в костромской газете «Курьер», в некоторых московских изданиях. Все свои труды он пересылал домой, и отец, надев очки и придвинув настольную лампу, читал их семейству. О впечатлениях сообщали автору. В 1917 году Николай окончил реальное училище и стал работать корреспондентом, а потом ответственным секретарём кинешемской газеты «Рабочий и крестьянин».

В 1921 году он вступил в партию большевиков, и в его творчестве появились новые (чаще всего социальные) темы. Тогда же он пробовал писать одноактные агитационные пьесы, которые ставились местными самодеятельными труппами для показа в деревнях. На партийном поприще Н.Смирнов познакомился с заведующей женским отделом Полиной Коробовой. Про неё известный поэт Д.Семёновский написал:

Сладко имя Поликсена,
Слаще скошенного сена.
И красива, и стройна
Кинешемочка одна.

Вскоре Николай и Полина стали жить вместе в гостинице для активистов. Известие долетело до Плёса, и молодых пригласили в родительский дом. Невестка оказалась скромной, застенчивой, помогала по дому, любила разговаривать со свёкром. Пока не касались политических тем, всё было хорошо, если же доходило до современности - дед

впадал в ярость, кричал, что коммунистов будут вешать на берёзах.

В 1921 году молодые переехали в Иваново, где мой будущий отец стал членом редколлегии газеты «Рабочий край». Имя начинающего писателя всё чаще стало появляться в альманахах «Начало», «Пламя», на страницах других литературных журналов. В 1922 году Николай Смирнов перебрался в Москву и стал работать в газете «Известия», а позже в журналах «Новый мир» и «Красная новь». А моя мама училась в Коммунистической академии воспитания имени Н.Крупской.

В Москве отец близко сошёлся с членами литературного общества «Перевал» Л.Сейфулиной, В.Правдухиным, М.Пришвиным, А.Новиковым-Прибоем.

В 1923 году у Смирновых в Плёсе (они проводили там каждое лето) родилась дочь Муза, то есть я. Бабушка с нянькой вынесли меня из больницы и, как говорила сильно картавившая нянька, «окьестили и пьичастили» тайно от родителей-коммунистов. Нужно сказать, что моё рождение всех разочаровало - ждали-то будущего охотника.

Отец «витал» на литературном Парнасе, мама училась, и меня оставили на воспитание бабушке с дедом. Родители приезжали редко, на праздники, их визиты были связаны с запахом апельсинов.

Жизнь становилась всё тяжелее. Дом обложили огромным налогом, чтобы его заплатить бабушка продала все свои лучшие вещи. Родители из Москвы присылали от зарплаты и стипендии буквально копейки. Летом сдавали комнаты дачникам, но денег всё равно не хватало.

Внезапно деда с бабушкой посадили - «за золото». В тюрьме их почти не кормили, и дед - бывший городской голова - обращался к бабушке: «Дуня, я бы поел». Она вынимала из лифчика свой кусок хлеба и отдавала ему. Вскоре выяснилось, что обвинения были ложными, и их отпустили с миром.

До революции дед устраивал приёмы по случаю светских и церковных праздников в зале и гостиной своего дома. Эти комнаты были прекрасно обставлены, с зеркалами, коврами, красивыми статуэтками. Всё это кончилось в одночасье.

Я запомнила лишь Рождество, высокую ель, украшенную игрушками и свечами. Меня сонную поднесли к окну и показали Вифлеемскую звезду. Я ничего не видела, но говорила: «Вижу!» - меня благополучно унесли спать. Помню и Пасху с крашеными яйцами, куличами и творожными изделиями. С праздниками в моей памяти связана большая деревянная тарелка с надписью: «Хлеб-соль ешь, а правду режь». По ней я выучилась читать.

В 1929 году конфисковали дом и всё имущество. Я не сознавала всей трагедии, но помню, как мы вышли с бабушкой на балкон, возле которого стояли какие-то хмурые женщины: кто-то плакал, кто-то вздыхал. Бабушка поклонилась всем до земли, взяла меня за руку, и мы пошли на новое место. Вместо столов там стояли высокие ящики, а маленькие ящики служили стульями. Сначала перемены забавляли меня, но от холода и голода подкрались болезни. У меня началась золотуха. Врач сказал: «Отдайте её матери, у вас она не выживет».

Меня перевезли к матери в Шую, где в то время она работала инструктором райкома; жили в подвале дома для дефективных детей. Однажды, уехав по делам в деревню, мама не вернулась. Оказалось, их бригаду отправили по гиблой дороге, и они заехали в торфяное болото. Кто-то утонул, а маму нашли наутро на берегу без сознания и отвезли в больницу. За мной приехала бабушка, и мы отправились в Москву (все Смирновы, кроме деда, перебрались в столицу).

В переполненном вагоне ночью у меня украли галоши, и я осталась в летних ботинках. В Москве стояли сильные морозы. В длинной очереди на трамвай бабушка сняла с головы платок, сложила его вчетверо и поставила меня на него. Седые волосы развевал ветер, а она стояла с высоко поднятой головой, видимо, довольная тем, что рядом была внучка.

Отец тогда работал в «Известиях». С мамой они разошлись, как тогда модно было говорить, «по идейным соображениям». Отец вышел из партии, что по тем временам было очень мужественным поступком, а мама осталась верна романтическим идеям мировой революции.

В 1934 году грянуло очередное несчастье - арестовали отца. Мама тогда училась в институте Красной профессуры и жила в общежитии на Пироговской улице. Поздним декабрьским вечером отец отвёз меня к маме, втолкнул в комнату и уехал. Утром я поехала домой. Увидев меня, люди почему-то расходились по комнатам или просто молчали. Я открыла дверь и увидела следы обыска: книги были сброшены с полок, бабушка сидела на полу, плакала и собирала какие-то бумаги. Я села с ней, она меня поцеловала и сказала: «Папу взяли»…

Моя неугомонная бабушка добилась разрешения на свидание с сыном в ссылке и поехала на Алтай. На станции Бадальжной поезд не останавливался, и бабушка упросила машиниста притормозить, спрыгнула на ходу, ей бросили её поклажу - тёплые вещи и еду для отца. Бабушка устроилась в семье какого-то начальника. Она обшивала детей, готовила еду, ухаживала за стариками, и за это каждый день сыну давали свидание.

Вечерами он приходил к матери, и они, обнявшись, тихо беседовали. Это были счастливые десять дней. Он рассказал бабушке, как работал сначала на общих работах, на лесоповале, а потом ему поручили «культпросвет», и он занимался самодеятельностью, но закончилось всё неудачно. Поставили «Цыган», и Алеко, которого играл заключённый уголовник, войдя в раж, по-настоящему зарезал актрису, исполнявшую роль Земфиры. Бабушка испуганно крестилась и потом рассказывала про московскую жизнь.

До того, как им было суждено увидеться на воле, оставалось пять лет. Впереди были Ухто-Печорские лагеря, работа вольнонаёмного, репрессии 1937 года, жизнь без работы на 101-м километре от Москвы и война…

От редакции

Готовя к публикации заметки М.Н.Смирновой, мы, честно говоря, испытывали некоторые сомнения: насколько интересны будут читателю факты, подробности, нюансы жизни одной, пусть и известной в России, семьи из канувшей в Лету эпохи? Но в этих удивительно точно подмеченных деталях, безыскусных зарисовках о событиях и нравах тех десятилетий таится столь притягательное обаяние прошлого, столько жизненной правды и искренности, что невольно, как под гипнозом, отправляешься в путешествие во времени и всей душой разделяешь роковые перипетии судеб далёких персонажей заметок. Думается, наши уважаемые читатели испытают такие же чувства.

А чтобы не ставить точку в зазвучавшей в журнале теме Памяти, мы предлагаем и вам просмотреть свои семейные архивы, записи, фотоальбомы. Может быть, там хранятся мемуары ваших отцов и дедов, а, возможно, и вы сами балуетесь пером, пишете воспоминания о самых главных, значительных событиях вашей жизни. Почему бы нам всем вместе не вспомнить самые важные страницы хотя бы недавней истории нашей страны? Почему бы не завести в журнале рубрику, например, «Мемуары нефтяников», или «История одной фотографии», или «Семейный альбом»…

В общем, дело за вами, дорогие читатели. Ждём от вас воспоминаний, фотографий, мемуаров и просто писем с предложениями о разработке темы Памяти.