№2, 2006

Свобода и Родина Юрия Шевчука

В любом российском регионе Юрий Шевчук и группа «ДДТ» по-прежнему (несмотря на свой солидный творческий возраст) собирают многотысячные стадионы. Новые поколения приходят услышать и про «Любовь», и про «Родину», и про «Пропавшего без вести» - значит, мы хотим, чтобы и у нас болело… И это то лучшее, что в нас есть.

Поэта в древности называли голосом поколения. И его совестью. Юрий Шевчук - поэт, рок-музыкант, композитор, художник - рассуждать о совести не любит. Только зачем-то каждый раз он летит то в Чечню, то в Таджикистан, то в чужое Косово. Значит - она, совесть, болит, она есть... А что означает для него свобода, которую, как представляется, он ощущает гораздо полнее, чем кто-либо другой?

- Не буду сейчас говорить пафосных слов, но без свободы совсем невозможно жить. Конечно же, я не вполне свободен, но в каких-то проявлениях, например, в своем профессиональном деле, я чувствую себя достаточно легко. И это уже какой-то плюс. Я счастлив в этом смысле.

- Ну да, вы один из немногих, кто позволяет себе не считаться ни с форматом, ни с публикой.

- С публикой я считаюсь, конечно. Но все-таки бывают моменты, когда публику надо тащить за собой. Например, мы года три не пели песню «Осень», как бы зал ни просил: просто чтобы песня нас не угробила. И публике я говорил, что есть песни и получше.

- А откуда это пошло: «без свободы невозможно жить»? О своих корнях расскажите.

- Родился я на Колыме, наверное, это повлияло. Меня нянчили дядьки, которые по двадцать пять лет отсидели. Потом, кстати, работал там, на Колыме, докером и тоже встречал людей, которые были в лагерях. Представьте, как они страдали, если даже забывали имена своих любимых. Не говоря уже об адресах, по которым они раньше жили, и родителях. Мне было тогда 18, и я видел, как эти люди потом доживали на зимовках. Я много размышлял об этом.

А может быть, во всем виновата моя мама - Фаина Акрамовна Гареева - это она меня таким родила. У моей мамы была суровая судьба - она работала на Колыме, была радисткой в Северном морском пароходстве, она у меня ветеран войны и труда, почетная полярница, но всю жизнь мечтала стать художником. В этом году, двадцатого мая, ей исполнилось 80 лет, и это был для нас большой праздник. Нас у нее трое, и вот когда родился я, мама сказала: «А этот мой будет художником». Вот и родился художник.

Детство у меня было и не было: художественная школа, музыкальная. Пушкин с двух лет - мама мне его читала. Мама меня, конечно, сделала.

- А папа у вас военный?

- Да. У него тоже очень тяжелая судьба была. Дед мой по папиной линии был из казаков, его семья жила на границе Украины с Белоруссией, но в тридцатые годы их сослали, а в 37-м деда расстреляли. В Канске, на лесоповале. Папа мой, закончив войну, вернулся на Север, и там они с мамой и встретились. Ее семья тоже была связана с Севером, и мой дед по маминой линии, Акрам, работал в Бодайбо - золото мыл. Так что корни у меня хорошие, крепкие.

До семи лет я жил на Колыме, а потом мы переехали в Нальчик, следующее место жительства - Кавказ: горы, горы, горы, сопки, скалы, лед. Освещенный солнцем по утрам Кавказский хребет… В Нальчике мы прожили семь лет. А потом уже была Уфа.

- А что вы так часто переезжали? Чего искали ваши родители?

- Тепла. Тепла искали. Намерзлись в Сибири. Уфа, конечно, не самое теплое место, но в Уфе у мамы было много родственников.

- Вы ходили в музыкальную школу, и на каком инструменте играли?

- Баян - самый народный инструмент, самый дешевый, у нас не было денег на пианино, мы жили очень бедно.

- А после школы - худграф педагогического института? Вы серьезно хотели стать учителем?

- Нет, я поступил в педагогический институт, когда там был очень хороший художественно-графический факультет: мощный, с сильными педагогами, а я мечтал быть живописцем и по живописи у меня были пятерки.

- А стихи когда вы начали писать? Лет в шестнадцать?

- В шестнадцать - это еще не стихи, это всякие песенки, это рок-н-ролл, потому что все шло параллельно: художественная школа, музыкальная и Beatles, Rolling Stones, какие-то школьные ансамбли и игра на танцах. Мы сами «строили» гитары. Я, как и все мое поколение, прошел этот путь. А с другой стороны - дядьки во дворах, поющие Высоцкого, Галича и Окуджаву. Когда я был уже студентом, у меня вдруг прорезался голос (в школе я просто играл на соло-гитаре), а тут я вдруг запел: и народные, и блатные-хороводные, и битлов, и Высоцкого. Я уже пользовался популярностью в своих узких кругах и с гитарой не расставался. Было здорово: студенты, вылазки на природу, картошка, костры, портвейн по кругу…

- Но в таком виде пение - еще не профессия, и это еще надо решиться сделать песню пусть не судьбой, но хотя бы работой.

- Конечно, все это тянулось очень долго, и я все-таки не думал, что буду петь песни и тем более сочинять. Я очень любил живопись и даже бросал гитару. У нас в институте была очень хорошая группа - мы серьезно думали об искусстве, и были друзья-художники, старшие товарищи, которые делали неофициальное искусство.

У меня много друзей, которые сейчас стали большими художниками. А я в конце института схватил гитару - и у меня пошло. Может быть, смерть Высоцкого, Джона Леннона повлияли, может быть, влюбился, уже так, по-настоящему, но записалось совершенно неожиданно. Я долго боролся с этим: работая над дипломом «Дождь», написал одноименную песню. Картину никто не знает, а песню «Дождь звонкой пеленой…» знают многие, она не стареет. Или «Не стреляй» - у меня была такая живописная композиция.

- И опять - все знают песню, а не картину. Теперь понятно, почему у вас такая очень зримая, образная поэзия.

- Картинки, картинки. Я что-то писал, и тут же сочинялись тексты, и одно время и живопись, и стихи, и музыка - все шло параллельно. У нас вообще был очень крутой замес: с одной стороны, пластинки с битлами и роллингами, с другой - Окуджава, Галич, Высоцкий, а потом еще Джимми Хендрикс плюс Малевич и Кандинский, поэзия Хлебникова и живопись Пикассо… И все это мы любили с одинаковой силой.

- А жили на что?

- Я даже и не помню… хотя, на свои первые джинсы я заработал в девятом классе - разгружал вагоны. А каждое лето у нас была халтура, и мы два-три месяца вкалывали, рисовали Брежнева где-нибудь по колхозам. В свое время я мог его нарисовать с закрытыми глазами. Мы были как-то достаточно циничны, с одной стороны, настроены против, но, с другой - это не мешало нам зарабатывать на шабашках. Помню, был случай, когда мы рисовали Брежнева с этими лозунгами «Партия - ум, честь и совесть…» прямо перед свинофермой. В Благоварском районе это было (смеется). Летом мы что-то зарабатывали, ну а потом, осенью, были королями, потому что у нас водились деньги, и месяца на два нам хватало. Девчонки были рады. Хорошее время было.

Была жажда высказаться…

- И все-таки из Уфы вы уехали…

- Я не покривлю душой, если скажу, что меня из Уфы все-таки вытолкнули. Я уехал в Москву и в Питер не за какой-то славой или счастьем - меня выгнали из Уфы.

- А почему вы уехали один, а не с группой?

- А я всех приглашал, но ведь на это надо решиться. До Питера была Москва, а до этого… Сначала я работал в деревенской школе, километров двести-триста от Уфы, и ездил на репетиции автостопом. Ловил «КАМАЗы» - особенно «весело» зимой, когда на улице минус сорок, и ты стоишь на трассе с гитарой, и ни одной машины часа три. Но музыка уже была страстью, без этих репетиций невозможно было жить. Была жажда высказаться, потому что очень многое ломало и в стране, и в людях, и в себе самом. Вот это социальное кипело во мне, поэтому одной из первых была песня со словами: «В небе радуга висела, а на ней свинья сидела». Потом меня в КГБ спрашивали: «А кто же эта свинья? Уж не Брежнев ли?» А я: «Я так не хотел сказать, это вы, товарищ майор, так говорите» (смеется).

- Вы что, не боялись, если так в КГБ разговаривали?

- Как понять «не боялся»? Трое суток посиди там, под перекрестным допросом, когда тебе в рожу через каждые пять минут тычут то статью за клевету, то статью за измену Родине - там три года тюрьмы, тут три года ссылки… Как не боялся? Просто ерничал. А что мне оставалось делать? Плакать, что ли?

- Восемьдесят второй год - уже ничего не могли сделать, хотя, конечно, никто этого не знал.

- Это был уже не 82-й, 84-й. Тогда многие пострадали, я еще дешево отделался. Тогда как раз Борю Развеева посадили, еще нескольких ребят из нашей команды инакомыслящих. Это были последние судороги власти, особенно на периферии. Но я бы из Уфы сам не уехал. Меня просто не пускали никуда работать, и разрешили только в поселке Иглино, часа полтора на электричке: туда и обратно, туда и обратно. Но мы тогда много ездили - колесили по стране, в итоге у нас написался альбом «Периферия», властям он как-то очень не понравился, тут уж меня и лишили работы. Так что деваться было некуда, пришлось уезжать из Уфы. А когда в Питер попал, там уже свежий ветер был. Но это еще надо было решиться - уехать в никуда.

А как я в Питер приехал? Кассета с записью, шапка-ушанка, очки на изоленте, жена молодая, Эльмирка, под боком и рублей двадцать в кармане. Да, было у меня еще два питерских телефона, просто два номера. И все. Был еще один друг - Джимми, это он меня, собственно, в Питер вытащил. Потому что до Питера были еще полгода в Москве, где я жил в одной коммуналочке, в собачьей комнате - там до меня собака сдохла. Жил как бы в гостях, читал много, что-то писалось.

- В столицах еще проще пропасть, там и талантливых много, и поющих, да и жизнь жестче.

- В Питер я приехал взрослым человеком, мне было двадцать семь, и я уже знал, что мне нужно. Да и ребята помогли. За пять минут я уломал Мочулова, уговорил, объяснил, что я - гений (смеется). Ну не гений, конечно, но просто показал ребятам, что я могу. Меня выслушали и сказали: «Ладно, так и быть». Потому что ребята уже не хотели заниматься музыкой. А у них была база, аппаратура, а у меня ничего, кроме глотки и очков. Но мы подружились и с тех пор вместе. Потом года два собирали новую группу, и в 87-м году прошел первый концерт нового состава группы «ДДТ» в питерском рок-клубе. И понеслось, как говорится.

- Это еще надо очень верить в то, что «понесется», что впереди слава, стадионы.

- Дело не в том, что мы в это верили, мы просто очень горели. Конечно, все было не так, как сейчас, когда молодежь жаждет сразу и славы, и денег, и успеха. Мы все работали: Доца (Игорь Доценко - барабанщик группы «ДДТ») - фотографом, Вадик (Вадим Курылев - гитарист группы «ДДТ») кино крутил, я - кочегаром и дворником.

- У вас ведь уже была семья, а ее-то надо содержать.

- Честно говоря, семьи свои мы содержали плохо - и это еще мягко сказано (смеется). Бедные наши жены - они, конечно, хлебнули сполна. Но, с другой стороны, наши жены в нас верили, они нас любили, они не ныли, это были боевые девчонки, которые нас в обиду не давали и верили в нашу звезду, может, даже больше, чем мы. Без таких тылов никуда.

- А были основания для веры, было ощущение, что еще чуть-чуть и начнутся слава, деньги?

- В 85-м году ничего такого, конечно, не было. Так, все на уровне самодеятельности.

- Тогда на что вы надеялись?

- Как на что? Мы просто не могли не петь. Ну если из тебя каждый день прет новая песня! Ее же надо кому-то показывать, играть, аранжировать. Если нам безумно нравится играть вместе, и мы ловим от этого кайф? Было невозможно не играть. А о деньгах, славе мы как-то особо и не думали. Знаете, когда мы поехали на нашу первую гастроль в Нижневартовск (нас пригласил туда какой-то оригинальный человек, он нас где-то услышал, и мы ему понравились), то там мы заработали по 30 рублей на каждого и трехлитровую банку спирта на всех. Так вот, наш гитарист, Андрей Васильев, увидев эти 30 рублей, чуть не заплакал, сказал, что мы теперь буржуи, и он даже и не знает, что ему с такими деньгами делать. Ну, мы тогда все тут же и пропили (смеется). Но и такой гонорар был для нас тогда неожиданностью.

- А когда играли, у кого учились?

- Некоторые ребята имеют хорошее музыкальное образование, а такие люди, как дядя Миша (Михаил Чернов - саксофонист группы «ДДТ»), и консерваторию.

С другой стороны, как сказал один из чернокожих блюзменов: «Зачем мне карта леса, когда я в лесу знаю каждое дерево?» Музыка - это живое. И у нас все достаточно профессиональны.

- А когда на вас свалились стадионы, настоящие деньги, вы были к этому готовы?

- Когда пошли стадионы… Ну дурь пошла. Нас выпустили из подвалов - это был 89-й, 90-е годы - это были два года игры в Rolling Stones. Мы были такими… «звездами».

- У вас разрывали одежду на кусочки?

- Все было. И большие деньги, но и обманывали нас везде, весь этот шоу-бизнес. Хотя я не думаю, что на те шальные деньги кто-то хоть что-то приобрел, но жили мы весело. Это было такое мальчишество, романтика. Мы так долго и нудно читали статьи о битлах и роллингах, о том, как они живут на гастролях, что позволили себе немножечко побыть в их шкуре. Это было приятно.

Главное в искусстве - все-таки сопереживание

- А почему всего два года? Почему на всю жизнь не остались - популярность ведь позволяет.

- Да потому что надо было трезветь, потому что наступил 91-й год, и все… Мы поняли, что эти хитроумные политики, выпустив нас из подвалов, фактически использовали нас. Безусловно, рок-н-ролл использовался на все сто, когда делали эту самую перестройку. И вот в какой-то момент я проснулся утром и понял, что оказался совершенно не в той стране, в которой бы я хотел жить. Тут мы очухались - и начали всерьез заниматься музыкой.

- В каком смысле «не в той стране», вы что поняли, что те, кто делал революцию…

- …оказались за бортом. А все места уже заняли: почту, телеграф, телефон, телевизор, все. Все занято. Все эти комсомольские работники, они такие шустрые, пока мы пели, они все заняли тихой сапой. И вот 91-й год, а потом 92-й, 93-й - вообще «труба», гражданская война. Потом 94-й - Чечня, и понеслось. И началась для нас совершенно серьезная, неромантичная жизнь. А сейчас мы трезвы, внимательно смотрим на все, переживаем новейшую историю страны, и это определяет наше творчество.

- Но это тоже вопрос выбора. На самом деле можно было в 91-м решить, что все, раз уж я местный Rolling Stones, то и дальше им останусь. Стадионы ведь по-прежнему собираете.

- Ну, это надо быть совсем уж бессовестным человеком, когда людям в стране так хреново, изображать из себя «звезд».

- Но у нас же есть в стране «шоу-звезды»!

- Но ведь мы не про них говорим. Дураков-то в России хватает. Знаете, мой любимый батюшка хорошо по этому поводу говорит: «Дураком быть не зазорно, но рекламировать это - преступление». А мы должны свое дело делать; главное все-таки в искусстве - это сопереживание. Оно необходимо, поэтому мы бываем не в самых приятных местах, зато там чудесные люди, они страдают, и мы вместе с ними.

Не побоюсь пафоса, на этих людях стоит Россия, а не на тех, кто сидит где-нибудь на Тверской, по барам. Вот по барам мы как раз и не шляемся.

- А слухи как раз утверждают обратное.

- Что Шевчука в каком-то кабаке видели? Вы знаете, я уже давно стараюсь не ходить в те заведения, где собирается бомонд. Потому что если я пойду, то обязательно чью-нибудь морду набью, это точно. Я очень горячий человек. Мы вообще никуда не ходили, когда писали новый альбом - «Пропавший без вести».

- Юра, а кто на вас нагрузил это - думать о стране?

- Знаю, я чересчур социален и сам страдаю от этого. Социалка, конечно, - это часть нашей жизни, огромная, мощная, но она очень изменчивая.

- Иногда жалко, что силы тратятся на это, потому что можно в погоне за сиюминутным не написать что-то вечное.

- А я учусь в сиюминутном видеть несиюминутное. Например, на события 93-го года посмотреть глазами дерева, в ствол которого вонзилась пуля. И мне кажется, я нашел какой-то баланс между сегодняшним и вечным, поэтому так долго - почти год - я и работал над альбомом. Я сейчас считаю, что работать надо долго, потому что это тоже лекарство от сиюминутности. Я могу писать быстро, но потом будешь ходить, расстраиваться: то не дописал, это недосказал. Поэтому сейчас все медленно.

- Это счастье, что вы можете себе это позволить.

- Наверное, но это счастье еще надо заслужить. Свободу надо заслужить.

- А где вы прячетесь от сиюминутного, от суеты?

- В деревне, у меня там дача, а вокруг озеро, лес… У меня там печка есть.

- А кто вам там готовит?

- Сам, потому что я там живу один, потому что мне там надо работать. Этой осенью я прожил там два с половиной месяца в тишине - просто класс! Там такая природа - каждый день что-то новое.

- А телевизор там есть?

- Одна программа, да и та мутная. Мне друзья предлагали: давай поставим тарелку, но я им: нет, книжки надо читать, а не ящик смотреть. У меня на даче море книжек.

- У вас есть удивительная песня:

- Думаю, что это не я написал. Это было после смерти моей супруги, Эльмиры. Очень личное, а о личном я не люблю разговаривать. Она была удивительным человеком. Хотя почему была? Она и есть, просто в другом мире. Она моя Муза, и уже много-много лет…

- Мне кажется, что эта песня останется.

- Нельзя думать - останется или не останется.

«Вижу все, до чего не смог дотянуться»

- А у вас что, не бывает чувства: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын»?

- Не так часто, как хотелось бы.

- И после этого вы позволяете себе строчки:

- Не знаю, Пушкин для меня не что-то фантастическое, не мифологема какая-то. Не солнце, не луна. А что-то другое, теплое, человеческое. У меня к Пушкину не фамильярное, ни в коем случае, не панибратское отношение, скорее какое-то товарищеское. Нет, Пушкин для меня, слава Богу, не на постаменте. Меня в свое время от этого вылечили Цветаева и Мандельштам, для меня Пушкин - это живое.

А о том, что останется, что нет, думать нельзя. Я слишком хорошо знаю свои минусы и вижу все, до чего я так и не смог дотянуться. И вот это волнует меня больше, чем все уже сделанное. А вообще, надо иметь верных друзей, которые не постесняются тебе сказать: «Юрий Юлианович, а вот эта ваша песня - полное…» (смеется). Извините за выражение. И я должен доверять их слуху. Но для того, чтобы я им доверял, мы должны любить друг друга, потому что любая истина, пусть даже самая тонкая и удивительная, но сказанная без любви, будет ложью.

Мы сейчас с сыном, Пете - 17 лет, во время каникул проходим всю русскую классику. На каникулах он часто живет со мной, в деревне. Телевизор мы с ним не смотрим, только читаем. В осенние каникулы мы с ним прочитали Булгакова, выучили стихи Цветаевой, Ахматовой, поэтов серебряного века, весной читали Шолохова «Тихий Дон», Достоевского, рассказы, «Преступление и наказание», перечитывали Гоголя - вот это литература, вот это мощь, вот это русский язык!

- А ваш сын Петя чем занимается?

- Он заканчивает военно-морской кадетский корпус в Кронштадте. Петя отличный парень, у него хорошие друзья, он не пьет, не курит, занимается спортом, читает классику, слушает тяжелый рок, альтернативу - я это слушать уже не могу.

- Не вашу музыку?

- Нет (смеется). Я для него - лирика уже, хотя еще и не попса, слава Богу. Мы с ним нормально живем, с юмором, он любит ходить на наши концерты вместе со своими друзьями-моряками. Он хороший. Горячится, спорит, ругается со своими друзьями, которые слушают попсу: «Папа, да как они могут слушать это!» А я ему: «Петя, ну все люди разные…» Тут недавно классная история была: приехал ко мне в Питер в гости мой друг Рашид Янгиров. Сидим мы с ним, и тут мой Петя вырисовывается: весь в цепях, серьгах, пирсинге - такое чудо вываливает. А Рашид Петю не видел… ну очень давно. И он сыну: «Петя! Да что с тобой? Ты чего это на себя нацепил? Зачем?» А Петя: «А это, дядя Рашид, чтобы вы вот так… реагировали». Это вам, взрослым. Ну ничего, посмеялись.

Для меня неважно, кем он будет, бедным или богатым, веселым или грустным, - это все второстепенно. Для меня важно, чтобы он был человеком, который сможет сопереживать чужому горю. Если он вырастет таким, значит, я уже все сделал.

- Вы много ездите по стране. Что вы там видите из того, что нам не показывают по телевизору?

- Я вижу, как распродают землю - последняя волна приватизации, это печально. Как народ дурят - бедных деревенских бабулек. По два с половиной гектара покупается за шесть тысяч рублей, а потом продается сотка по две с половиной тысячи долларов. Расстраиваюсь, конечно. Но иногда и радуюсь, потому что приезжаешь в какой-нибудь город, а там как-то удивительно благородно и чисто. И губернатор не пьяница, бывает и такое. Сейчас очень многое зависит от людей, от личности.

- Юра, все хочу спросить: зачем вы это себе выбрали - ездить, расстраиваться из-за распродажи земли в какой-нибудь Богом забытой деревне? Опять же Чечня. Ну, съездили один раз, как другие артисты, и достаточно. Зачем вы на себя это взваливаете - ездить по всем горячим точкам? Вас многие не понимают.

- Нет, конечно. Они считают меня таким пафосным «героем», таким идиотом. А им это не объяснишь. Они не знают, что такое война, они там просто не были. И тут можно себе лоб разбить, но если человек этого не чует, то что ему объяснишь? И я не буду метать бисер… Они не были в этой шкуре и ничего не знают ни про жизнь, ни про смерть. Людям кажется, что вот эта правда, которую они знают, правда, выросшая на чистом, промытом асфальте - это и есть правда. А мне один фронтовик, Коля Бешеный Пес, лучший снайпер, который столько народу уложил, что стало ему невмоготу, и он ушел в монастырь и сейчас там звонарь, так вот, этот Коля Бешеный Пес мне хорошо сказал: «Там, на гражданке, Юра, маленькая правда - это маленькая правда, а для нас, на войне, маленькая правда - это большая ложь». И все.

- А вам себя не жалко?

- А что мне себя жалеть? Жив-здоров, курю «Мальборо», гитара «Такамина». Нет, я счастливый человек. Да, на войне всем страшно, безусловно. Потому что нет никаких героев, есть просто люди, одни в какой-то момент трусят, а другие нет. Вот и все. Каждый выбирает. Нет никаких героев. С войны, вообще, живыми не возвращаются. С войны возвращаются все мертвецами, нам просто кажется, что иные живые. И я мертвый возвращаюсь, а потом оживаю как-то - благодаря друзьям, маме, благодаря той же литературе, стихам.

- А вы думаете, до страны можно достучаться? Мы настолько привыкли, что реклама прокладок идет одновременно с сюжетами из Чечни - и все проходит общим фоном.

- Да, замотали, все замотали. Но что делать? Вот такой мир у нас. Недавно мы с Сергеем Говорухиным об этом говорили. У него тут было второе рождение - он выжил, правда, ногу потерял. Он очень мудрый человек, замечательный журналист, писатель, художник. Мы дружим и как раз говорили о том, как трудно человеку, который бродит по Тверскому, понять того, кто бродит по площади Минутка в разбомбленном Грозном. Очень трудно - это два разных мира.

- А вы думаете, что стоит петь, «рвать и гибнуть» у микрофона и перед теми, кто о площади Минутка не знал и знать не хочет?

- Конечно. Я ведь в песнях не про себя говорю, а про тех, кто там… Мне один военный хорошо сказал: «Мы, говорит, не президенту служим и не партиям. Мы России служим, Родине». А больше некому.

- А где она, Родина, «спящая красавица», раз уж и землю распродаем?

- А у каждого она своя, Родина. Семья, дом, оконный проем и свобода бездонного неба. Или друг рядом - тоже Родина. «Васька, прикрой, я слева…»

Кстати

Недавно состоялось вручение знаков общественного признания «Символ свободы», учрежденных Центром поддержки правовых инициатив и Союзом журналистов России. Характерно, что среди лауреатов - известных правозащитников, адвокатов, представителей культуры, средств массовой информации - оказался и герой публикуемого в журнале очерка Юрий Шевчук. Почетного знака он удостоен «за приверженность идеалам свободы и высокогражданскую ноту творчества».